АРТ-АЗБУКА GiF.Ru | Полюбивший нищий мир
В залах Третьяковской галереи открылась ретроспектива Оскара Рабина
На удивление, это первая персональная выставка Рабина в Третьяковке – хотя советское гражданство ему вернули еще в 1990-м, среди классиков прописали с началом перестройки, а историю "бульдозерной" выставки, от имени художника уже неотделимую, давно, кажется, изучают в школах. Выставку "Три жизни" Третьяковка приурочила к 80-летию художника.
Между тем Оскар Рабин именно что третьяковский классик – притом до такой степени, что в Лаврушинском переулке, рядом с Федотовым и Левитаном, все эти портреты селедок и сараев смотрелись бы даже уместнее, чем в экспозиции на Крымском Валу. Дело не только в передвижнической верности низкому быту или особых "саврасовских" оттенках серого, давно изученных и описанных на Западе, увы, тщательнее, чем у нас. Сама рабинская интонация очень близка Третьяковке – не духу русского искусства (здесь спорить не о чем), а настроениям музейной администрации. Больше всего сегодняшние музейные начальники боятся ерничанья, цинизма – а Рабин как раз принципиально неироничен, и именно эту тотальную неспособность к иронии стоит, пожалуй, признать главной темой всей выставки. Смотришь – и диву даешься: сказано все, о чем будет идти речь в искусстве последних десятилетий, начала соц-арта перед глазами – а тот, кто все это написал, изо всех сил пытается и никак не может посмеяться ни над своей маленькой лианозовской вселенной, ни над комфортным парижским житьем.
Организаторы дали ретроспективе имя по названию мемуарной книги Оскара Рабина "Три жизни", хотя к самой выставке такая хронология вряд ли имеет отношение. "Первой жизни", работ времен ученичества у Евгения Кропивницкого и всего, что предшествовало отбору картин на Фестиваль молодежи и студентов 1957 года (переломный момент в профессиональной судьбе Оскара Рабина), в экспозиции почти нет. Начинается выставка сразу со "второй жизни", с лианозовской классики: больше полусотни холстов с помойками, бараками, бутылками, воблой – сюжеты, которые сделали Рабина классиком, а московскую окраину Лианозово прославили на весь мир.
Художник пишет жизнь убогих вещей, но это вещи, ничуть не стыдящиеся своего убожества, – они о нем просто не подозревают. Рабина иногда пытаются записать по ведомству то ли абсурдизма, то ли мизерабилизма. Но и это не совсем верно – существование всех этих селедок и бараков, их осмысленность и целесообразность ничуть не ставятся под сомнение. Скорее, любая вещь у художника даже гиперреальна: бытовые мелочи выписаны по-сезанновски плотно, осязаемо, селедки на газете весомы, как камни – каждая положена не для того, чтобы поскорее исчезнуть, а для того, чтобы собственной невозмутимостью напомнить о вечности. Если кто-то в этом мире и сошел с ума, то не предметы, а отношения, все то, что задано человеческой логикой, – отсюда и постоянные у Рабина деформации пропорций, когда бутылка "Столичной" на картине оказывается размером с корову, а луковица перекликается с луной за окошком. Абсурдно все, что навязывает ограниченное человеческое сознание, разумно то, к чему человек способен привязаться, с чем может себя соотнести, – внутренняя драматургия работ Рабина живет именно по этому принципу. Вот только пробиться к сухой констатации факта, перечислительной интонации, простой фиксации ритма крыш и предметов (то, к чему пришли "лианозовские" поэты Генрих Сапгир и Игорь Холин) автору не позволяет слишком уважительное отношение к миру предметов. Уродливость барака или тощей селедки, осмелившихся быть, заявить о себе, требует соответствующего отношения со стороны художника, и в этом весь Рабин. Он не умел умиляться, но и остаться равнодушным тоже не смог и поэтому нашел лучший выход – героев нищих натюрмортов и пейзажей оставалось только полюбить, осветить светом икон и подарить каждому надежду на спасение.
В "третьей", парижской, жизни ничего не изменилось. Оскар Рабин по-прежнему занят спасением предметов, теперь уже буквальным: пустые бутылки, салфетки, мятые купюры он вводит в свои коллажи, даря каждому вечную жизнь на полотне. И так же поступает с родными лицами, собирая фотокарточки всех самых любимых на одном холсте-кладбище. Откуда ни одно из них уже точно никогда не исчезнет – разве что переселится в музей.
31.10.2008
На удивление, это первая персональная выставка Рабина в Третьяковке – хотя советское гражданство ему вернули еще в 1990-м, среди классиков прописали с началом перестройки, а историю "бульдозерной" выставки, от имени художника уже неотделимую, давно, кажется, изучают в школах. Выставку "Три жизни" Третьяковка приурочила к 80-летию художника.
Между тем Оскар Рабин именно что третьяковский классик – притом до такой степени, что в Лаврушинском переулке, рядом с Федотовым и Левитаном, все эти портреты селедок и сараев смотрелись бы даже уместнее, чем в экспозиции на Крымском Валу. Дело не только в передвижнической верности низкому быту или особых "саврасовских" оттенках серого, давно изученных и описанных на Западе, увы, тщательнее, чем у нас. Сама рабинская интонация очень близка Третьяковке – не духу русского искусства (здесь спорить не о чем), а настроениям музейной администрации. Больше всего сегодняшние музейные начальники боятся ерничанья, цинизма – а Рабин как раз принципиально неироничен, и именно эту тотальную неспособность к иронии стоит, пожалуй, признать главной темой всей выставки. Смотришь – и диву даешься: сказано все, о чем будет идти речь в искусстве последних десятилетий, начала соц-арта перед глазами – а тот, кто все это написал, изо всех сил пытается и никак не может посмеяться ни над своей маленькой лианозовской вселенной, ни над комфортным парижским житьем.
Организаторы дали ретроспективе имя по названию мемуарной книги Оскара Рабина "Три жизни", хотя к самой выставке такая хронология вряд ли имеет отношение. "Первой жизни", работ времен ученичества у Евгения Кропивницкого и всего, что предшествовало отбору картин на Фестиваль молодежи и студентов 1957 года (переломный момент в профессиональной судьбе Оскара Рабина), в экспозиции почти нет. Начинается выставка сразу со "второй жизни", с лианозовской классики: больше полусотни холстов с помойками, бараками, бутылками, воблой – сюжеты, которые сделали Рабина классиком, а московскую окраину Лианозово прославили на весь мир.
Художник пишет жизнь убогих вещей, но это вещи, ничуть не стыдящиеся своего убожества, – они о нем просто не подозревают. Рабина иногда пытаются записать по ведомству то ли абсурдизма, то ли мизерабилизма. Но и это не совсем верно – существование всех этих селедок и бараков, их осмысленность и целесообразность ничуть не ставятся под сомнение. Скорее, любая вещь у художника даже гиперреальна: бытовые мелочи выписаны по-сезанновски плотно, осязаемо, селедки на газете весомы, как камни – каждая положена не для того, чтобы поскорее исчезнуть, а для того, чтобы собственной невозмутимостью напомнить о вечности. Если кто-то в этом мире и сошел с ума, то не предметы, а отношения, все то, что задано человеческой логикой, – отсюда и постоянные у Рабина деформации пропорций, когда бутылка "Столичной" на картине оказывается размером с корову, а луковица перекликается с луной за окошком. Абсурдно все, что навязывает ограниченное человеческое сознание, разумно то, к чему человек способен привязаться, с чем может себя соотнести, – внутренняя драматургия работ Рабина живет именно по этому принципу. Вот только пробиться к сухой констатации факта, перечислительной интонации, простой фиксации ритма крыш и предметов (то, к чему пришли "лианозовские" поэты Генрих Сапгир и Игорь Холин) автору не позволяет слишком уважительное отношение к миру предметов. Уродливость барака или тощей селедки, осмелившихся быть, заявить о себе, требует соответствующего отношения со стороны художника, и в этом весь Рабин. Он не умел умиляться, но и остаться равнодушным тоже не смог и поэтому нашел лучший выход – героев нищих натюрмортов и пейзажей оставалось только полюбить, осветить светом икон и подарить каждому надежду на спасение.
В "третьей", парижской, жизни ничего не изменилось. Оскар Рабин по-прежнему занят спасением предметов, теперь уже буквальным: пустые бутылки, салфетки, мятые купюры он вводит в свои коллажи, даря каждому вечную жизнь на полотне. И так же поступает с родными лицами, собирая фотокарточки всех самых любимых на одном холсте-кладбище. Откуда ни одно из них уже точно никогда не исчезнет – разве что переселится в музей.
31.10.2008
Want to create own pages and collaborate?