АРТ-АЗБУКА GiF.Ru | У истоков барачного стиля
Ретроспективной выставкой "Оскар Рабин. Три жизни" Третьяковка отмечает 80-летие знатного нонконформиста. Мрачновато, неуклюже, местами поперек любого вкуса – зато большевиков мы все-таки победили.
Неофициальное искусство в Советском Союзе существовало всегда, даже в самые страшные годы. Обязательно находились художники, не признававшие над собой законов соцреализма и работавшие так, как им подсказывало внутреннее чувство. Но это были одиночки, вынужденные интроверты, которым в голову не приходило (и правильно не приходило, ибо кара последовала бы незамедлительно) предъявлять свои творения даже узкому кругу коллег и приятелей.
Принципиальным отличием нонконформистов оттепельной поры стало то, что они начали торить дорогу к публике.
Может быть, тактика "партизанских рейдов" по тылам официальной культуры (выставки в окраинных ДК, показы и дискуссии в научно-исследовательских институтах и т. п.) оказалась в итоге важнее стратегии – в смысле, достижения высот изобразительного искусства. По крайней мере, с сегодняшних позиций очень заметны эстетические изъяны и слабые стороны в творчестве многих художников андерграунда. Но где бы были эти сегодняшние позиции, если бы не натиск нонконформистов? Даже самые ворчливые из критиков едва ли захотят вернуться лет на тридцать-сорок назад, чтобы насладиться прелестями "правильного" советского искусства.
Мертвое требовалось похоронить – и в роли могильщиков выступили именно те люди, со всеми своими недостатками. Теперешний спрос на произведения нонконформистов зиждется, скорее, на социальной мифологии, чем на реальных живописных достоинствах репертуара. Ничего удивительного: они выиграли у системы и вправе пожинать плоды. Правда, соцреалистические опусы нынче тоже в цене.
У истории искусства, а тем более у арт-бизнеса, есть своя ирония: они нередко ставят бывших оппонентов на одну доску.
Это все к тому, что юбилейная выставка Оскара Рабина выглядит очень привязанной к эпохе противостояния официальной и неофициальной культур. Здесь надо постоянно корректировать свои непосредственные ощущения, внося "поправку на ветер". Вроде бы не впечатляет тот или иной холст, хочется от него большего или совсем другого – так тут же напоминаешь себе, что дело было при коммунистах, что на весах лежала свобода творчества – ни больше, ни меньше. Или тебе милее портреты передовых доярок заодно с картинами историко-революционной тематики? Нет, не милее, однозначно.
Ну, так и нечего роптать – вот же она, альтернатива.
С одной стороны – парадный фасад социализма со всей той гнусностью, которая выдавалась за отражение жизни советского человека, с другой – символическая изнанка бытия и политический протест. Разве можно было встретить на каких-нибудь официозных полотнах изображение беспросветного барачного быта, приметы поголовного пьянства, намеки на тотальное отсутствие свободы – слова, совести, передвижения? Не было такого, даже у представителей "левого крыла" в Союзе советских художников.
А вот Рабин не боялся, теребил за живое. При этом не замыкался в духовных исканиях, а постоянно подталкивал соратников на все новые и новые акции. Знаменитый "Лианозовский кружок", еще более знаменитая "Бульдозерная выставка" 1974 года, последующий вернисаж в Измайловском парке, разрешенный властями из-за патовой ситуации в отношениях с бунтарями, – все это возникло преимущественно его стараниями. Благодаря связям Рабина с иностранными корреспондентами любой конфликт художников с властями моментально получал резонанс в западном мире.
Короче, он рулил нонконформизмом вплоть до 1978 года, когда лишился советского гражданства и поселился в Париже.
Там политика для него постепенно отошла на второй план, появились картины из французской жизни – но тема российской неприкаянности все равно оставалась брендовой. Кое-какие холсты, датированные уже XXI веком, по-прежнему вдохновлены барачными впечатлениями... Те самые "три жизни" из заглавия – они про периоды биографии: сиротливая юность при Сталине, обретение зрелости в московских боданиях с режимом в 60-е – 70-е годы – и последующая эмиграция.
Иногда Оскара Рабина именуют "Солженицыным от живописи". Сравнение, безусловно, хромает. Хотя бы потому, что Александр Исаевич изначально обладал мощным литературным дарованием (читай "Матренин двор", к примеру, да и многое другое). Если Солженицын и отказался от некоторых граней своего таланта в пользу публицистики, то ему было от чего отказываться. В случае с Рабиным ловишь себя на мысли, что именно публицистика добавила этому художнику необходимые баллы, чтобы дотянуть до общественного признания.
При другом раскладе пьедестал ему уготован не был.
Жестковато сказано, не спорю, но есть на что опереться в суждениях – выставка буквально стоит перед глазами. Автору явно не хватает пластического и колористического чутья, а это такая вещь, которую идейной платформой не заменишь. Даже самой благородной и справедливой на свете.
Впрочем, многие претензии к Рабину, звучавшие со стороны художников и искусствоведов (разумеется, из другого лагеря), сами по себе не кажутся уж очень состоятельными. Да, обилие черного цвета на холстах, что вроде бы считается моветоном. Да, сомнительное использование живописных красот там, где им быть совершенно незачем. И наоборот – брутальное внедрение антихудожественных вставок в неоправданные места. Ужас, конечно, но все это могло бы в тех же формулировках привести и к гениальным творениям.
Не привело.
Каждый раз немного мимо – да и вообще, до подобных ли тонкостей, когда страну надо было спасать от большевистского гнета. Обычно в этом месте все недоброжелатели "лианозовской школы" затыкаются. Заткнемся и мы, поскольку при необходимости выбирать между Рабиным и большевиками двумя руками проголосуем за Рабина. Но только при такой постановке вопроса.
30.10.2008
Неофициальное искусство в Советском Союзе существовало всегда, даже в самые страшные годы. Обязательно находились художники, не признававшие над собой законов соцреализма и работавшие так, как им подсказывало внутреннее чувство. Но это были одиночки, вынужденные интроверты, которым в голову не приходило (и правильно не приходило, ибо кара последовала бы незамедлительно) предъявлять свои творения даже узкому кругу коллег и приятелей.
Принципиальным отличием нонконформистов оттепельной поры стало то, что они начали торить дорогу к публике.
Может быть, тактика "партизанских рейдов" по тылам официальной культуры (выставки в окраинных ДК, показы и дискуссии в научно-исследовательских институтах и т. п.) оказалась в итоге важнее стратегии – в смысле, достижения высот изобразительного искусства. По крайней мере, с сегодняшних позиций очень заметны эстетические изъяны и слабые стороны в творчестве многих художников андерграунда. Но где бы были эти сегодняшние позиции, если бы не натиск нонконформистов? Даже самые ворчливые из критиков едва ли захотят вернуться лет на тридцать-сорок назад, чтобы насладиться прелестями "правильного" советского искусства.
Мертвое требовалось похоронить – и в роли могильщиков выступили именно те люди, со всеми своими недостатками. Теперешний спрос на произведения нонконформистов зиждется, скорее, на социальной мифологии, чем на реальных живописных достоинствах репертуара. Ничего удивительного: они выиграли у системы и вправе пожинать плоды. Правда, соцреалистические опусы нынче тоже в цене.
У истории искусства, а тем более у арт-бизнеса, есть своя ирония: они нередко ставят бывших оппонентов на одну доску.
Это все к тому, что юбилейная выставка Оскара Рабина выглядит очень привязанной к эпохе противостояния официальной и неофициальной культур. Здесь надо постоянно корректировать свои непосредственные ощущения, внося "поправку на ветер". Вроде бы не впечатляет тот или иной холст, хочется от него большего или совсем другого – так тут же напоминаешь себе, что дело было при коммунистах, что на весах лежала свобода творчества – ни больше, ни меньше. Или тебе милее портреты передовых доярок заодно с картинами историко-революционной тематики? Нет, не милее, однозначно.
Ну, так и нечего роптать – вот же она, альтернатива.
С одной стороны – парадный фасад социализма со всей той гнусностью, которая выдавалась за отражение жизни советского человека, с другой – символическая изнанка бытия и политический протест. Разве можно было встретить на каких-нибудь официозных полотнах изображение беспросветного барачного быта, приметы поголовного пьянства, намеки на тотальное отсутствие свободы – слова, совести, передвижения? Не было такого, даже у представителей "левого крыла" в Союзе советских художников.
А вот Рабин не боялся, теребил за живое. При этом не замыкался в духовных исканиях, а постоянно подталкивал соратников на все новые и новые акции. Знаменитый "Лианозовский кружок", еще более знаменитая "Бульдозерная выставка" 1974 года, последующий вернисаж в Измайловском парке, разрешенный властями из-за патовой ситуации в отношениях с бунтарями, – все это возникло преимущественно его стараниями. Благодаря связям Рабина с иностранными корреспондентами любой конфликт художников с властями моментально получал резонанс в западном мире.
Короче, он рулил нонконформизмом вплоть до 1978 года, когда лишился советского гражданства и поселился в Париже.
Там политика для него постепенно отошла на второй план, появились картины из французской жизни – но тема российской неприкаянности все равно оставалась брендовой. Кое-какие холсты, датированные уже XXI веком, по-прежнему вдохновлены барачными впечатлениями... Те самые "три жизни" из заглавия – они про периоды биографии: сиротливая юность при Сталине, обретение зрелости в московских боданиях с режимом в 60-е – 70-е годы – и последующая эмиграция.
Иногда Оскара Рабина именуют "Солженицыным от живописи". Сравнение, безусловно, хромает. Хотя бы потому, что Александр Исаевич изначально обладал мощным литературным дарованием (читай "Матренин двор", к примеру, да и многое другое). Если Солженицын и отказался от некоторых граней своего таланта в пользу публицистики, то ему было от чего отказываться. В случае с Рабиным ловишь себя на мысли, что именно публицистика добавила этому художнику необходимые баллы, чтобы дотянуть до общественного признания.
При другом раскладе пьедестал ему уготован не был.
Жестковато сказано, не спорю, но есть на что опереться в суждениях – выставка буквально стоит перед глазами. Автору явно не хватает пластического и колористического чутья, а это такая вещь, которую идейной платформой не заменишь. Даже самой благородной и справедливой на свете.
Впрочем, многие претензии к Рабину, звучавшие со стороны художников и искусствоведов (разумеется, из другого лагеря), сами по себе не кажутся уж очень состоятельными. Да, обилие черного цвета на холстах, что вроде бы считается моветоном. Да, сомнительное использование живописных красот там, где им быть совершенно незачем. И наоборот – брутальное внедрение антихудожественных вставок в неоправданные места. Ужас, конечно, но все это могло бы в тех же формулировках привести и к гениальным творениям.
Не привело.
Каждый раз немного мимо – да и вообще, до подобных ли тонкостей, когда страну надо было спасать от большевистского гнета. Обычно в этом месте все недоброжелатели "лианозовской школы" затыкаются. Заткнемся и мы, поскольку при необходимости выбирать между Рабиным и большевиками двумя руками проголосуем за Рабина. Но только при такой постановке вопроса.
30.10.2008
Want to create own pages and collaborate?