Культура

ПРОШЛАЯ ОСЕНЬ ДЛЯ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ МОСКВЫ БЫЛА ОТМЕЧЕНА ОДНИМ НАРОЧИТО НЕГРОМКИМ, НО ОЧЕНЬ ЗНАЧИТЕЛЬНЫМ СОБЫТИЕМ. В ГАЛЕРЕЕ АRT4.RU ПРОШЛА ВЫСТАВКА ИГОРЯ ВУЛОХА, ПРИУРОЧЕННАЯ К СЕМИДЕСЯТИЛЕТИЮ ХУДОЖНИКА. СПОНСОРОМ ПРОЕКТА ВЫСТУПИЛ БАНК ВТБ.

Игорь Вулох — шестидесятник, нонконформист, абстракционист. Но сам он сторонится приписывать себе всяческие «измы» и направления. «Еще в ранней молодости я почувствовал, что рамки мешают — либо преувеличивают возможности, либо преуменьшают их», — признается художник. Каждая картина Игоря Вулоха — отражение его внутреннего состояния, индивидуального, ни на что не похожего видения мира. Невозможно однозначно трактовать творчество этого мастера. Для восприятия его картин чувства и интуиция гораздо важнее рационального начала. В абстракциях художника чуткий зритель находит свое содержание. За откровением красок, то гаснущих, то светящихся, за превращением фактур и поверхностей, в круговороте изменчивых ракурсов проступают крыши домов и кроны деревьев, предметы, необходимые и ненужные, дождливые и снежные пространства, осенние пиршества и ночная тишина, микромиры и бескрайний космос. Картины Вулоха тревожны и спокойны, мудры и легкомысленны. Посетители галереи, рассматривая обширную ретроспективу творчества художника, расположенную в трех залах, чувствовали эту неоднозначность представленных произведений. Экспозиция затягивала, заставляя проделывать круг за кругом, внимательно всматриваться в полотна с отвлеченными названиями: «Серая вертикаль», «Желтое», «Сны», «Фрагмент 1», «Фрагмент 2»...

Лучшими комментариями к композициям служили стихи поэта Геннадия Айги, с которым художник дружил много лет. Листочки со стихотворными текстами сопровождали некоторые работы, приоткрывая творческие тайны. А высказывания Геннадия Айги, вынесенные в эпиграф юбилейного каталога, очень точно передали высокие стремления художника: «...у людей нет даже времени обращать внимание на природу, переживать Вселенную как нечто единое, чувствовать жизнь человека действительно во всей Вселенной, его бессмертие, духовное бессмертие человечества... Такое каждый хотел бы как-то получить, почувствовать, но для этого у людей нет возможностей, нет времени, они не умеют...»

За несколько дней до вернисажа в Центре современного искусства состоялся творческий вечер юбиляра. Директор Центра искусствовед Леонид Бажанов назвал Игоря Вулоха живым классиком, а его творчество — художественным явлением русского искусства второй половины ХХ века. Выступавшие на вечере Ирина Филатова из галереи «Файн Арт», искусствоведы Ирина Горлова и Александр Панов (автор блестящей аналитической статьи в каталоге), а также дочь художника Лидия рассказывали о своем понимании творчества Вулоха, задавали автору полотен вопросы о его связях с русским авангардом 20-х годов и философией Серебряного века, о взаимоотношениях с художниками-шестидесятниками, о работах. А юбиляр немногословно и уклончиво говорил о своих философских интересах, пристрастиях, и о том, как оберегал свое «творческое я» от различных влияний и наслоений.

В эксклюзивном интервью журналу «Энергия успеха» Игорь Вулох рассказал, как он создает свои произведения.

Упражнение на заданную тему

Глядя на ваши картины, кажется, что цвет сам ведет художника, нагнетает тени, уводит в глубины...
Краски действительно начинают порой слишком проникновенно о себе заявлять в процессе работы. Приходится к ним прислушиваться.

Вы верите в психологическое воздействие цвета?
Разумеется. Не то чтобы верю, а знаю символическое значение цвета в той или иной цивилизации. Цвета, их сочетания восхищают меня как в живой природе, так и в произведениях искусства. Но проблема цвета, как таковая, меня не волнует, и решение ее не становится побудительной причиной для работы. При этом я восхищаюсь достижениями некоторых мастеров, уже ставших классиками, которые занимались цветом, учитывали его первенствующее значение.

А случалось так, что краски сами меняли ваш замысел?
Безусловно. Я до сих пор не знаю, кто к кому приноравливается — я к краскам или они ко мне. Этот процесс иногда бывает мне непонятен. Остается только повиноваться ему.

Вы учились в Казанском художественном училище и во ВГИКе традиционной живописи. Но ваш стиль традиционным не назовешь. Когда в вашем творчестве произошел переход?
Это происходило постепенно, а началось еще во время учебы. Слава богу, процесс обучения был для меня увлекательным. Я ставил перед собой новые задачи, находил в себе какие-то новые возможности, учитывал неудачи.

Что для вас значит школа, каноны?
Для меня это упражнение на заданную тему. Намечены некоторые границы действия, определены средства, и в этих пределах надо выполнять поставленную задачу. Не ту, которую сам себе определил, а предложенную учителями. Меня увлекало решение этих задач.

Скромный труженик

Вы подолгу работаете над картинами?
Я берегу моменты, когда вовлечен в процесс целиком. А если чувствую, что утомлен и работаю механически, делаю антракт, отдыхаю. Для возникновения картины нужно небольшое, но плодотворное время. Я пытаюсь в него уложиться.

Несколько недель, дней?
Самое большее — несколько дней. Но процесс создания картины может продолжаться и месяц, и год, а порой и несколько лет. Очень часто возвращаюсь к прежним работам, если нахожу, что поставленные задачи до сих пор не выполнены.

У вас мастерская или вы работаете дома?
Я пробовал писать в мастерской, но понял, что не смогу. Я нуждаюсь в таком помещении для работы, где мог бы находиться круглые сутки и в любое время подойти к мольберту. Ночью, днем, поздним вечером, ранним утром, а не тогда, когда приехал в мастерскую.

Приступая к работе над картиной, вы всегда знаете, каков будет результат?
Конечно, на основании предыдущих опытов я могу предположить, что приблизительно может получиться. Но точный итог мне неизвестен, иначе я бы не продолжал работу, было бы просто неинтересно. Моменты, когда я осознаю, что картина завершена, очень редки. Они всегда кажутся мне неоконченными, одни — вопиюще, другие — терпимо.

Почему?
Я этого сам не понимаю. Если бы понимал и мог сформулировать, то был бы уже не художником, а зрителем, рецензентом, критиком.

Сейчас, после открытия большой персональной выставки, вы отдыхаете?
Нет, я почти никогда не отдыхаю — но не потому, что великий труженик. Просто самым интересным в жизни я считаю общение с внешним миром, с его визуальным образом. Поэтому никогда не перестаю работать.

Духовное родство

Ваша дочь имеет особое видение вашего творчества. Мечтали когда-нибудь, чтобы она тоже стала художницей?
Интересы детей можно поддерживать, но нельзя уговаривать или заставлять. Это опасно. Желая добра, можно совершить ошибку. Я старался делать так, чтобы мои дети сами определяли, чем им интересно заниматься. Я постоянно общаюсь с ними, особенно с дочерью Лидой, иногда советуюсь с ней по важным для меня вопросам. У Лиды есть та ценная свежесть взгляда, которой у меня уже нет.

Какие качества больше других вы цените в людях?
Редкие. Эти качества могут быть и близкими мне, и очень далекими. Порой близким оказывается то, что, по логике, не должно быть. Наверное, все зависит от того, что мне необходимо в тот или иной момент. Общение и по контрасту, и по сходству душ, для меня равноценно интересно.

Ваша дружба с поэтом Геннадием Айги основывалась на контрасте или сходстве?
В основном на сходстве. Но, разумеется, присутствовал и контраст, ведь он существует и в самой большой дружбе. Мне была необходима его душевная чуткость. Геннадий Айги очень внимательно относился к событиям, явлениям, избегал преждевременных оценок, задерживаясь и внимательно вглядываясь во все. Редкое качество, люди обычно по-другому устроены.

ТЕКСТ ЕЛЕНА ГУБАЙДУЛЛИНА

Лидия Вулох, киновед, автор статьи в юбилейном каталоге Игоря Вулоха и фильма, показанного на его творческом вечере

«Мои родители — художники, контрастные и по стилю, и по взгляду на мир. Мама (художник по костюмам Наталья Туколкина-Охота) гармонична, отец экспрессивнее, в нем больше надлома. При таком интересном сочетании плюсов и минусов с детства становишься невольным наблюдателем. Перед моими глазами непрерывно происходил творческий процесс, увлекавший родителей. Я росла, слушая их споры и разговоры о цвете и форме. Это было удивительно, мне нравилось слушать теоретические изыскания, а потом видеть результат. Поэтому я, собственно, и стала кинокритиком — люблю оценивать и наблюдать. Помню одно из первых ярких впечатлений от живописи отца. У него есть одна работа, не абстрактная, но близкая к абстракции — некий лик с ореолом. Когда я увидела эту картину впервые, решила, что отец нарисовал меня, и спросила: «Это я?» Такая светлая, весенняя, в легких тонах. Но отец ответил, что нарисовал себя, только семнадцатилетнего. Эта связь через время заворожила меня. Картины отца часто производят такое ощущение. Невидимое, но ощутимое на уровне прикосновения. Их иногда называют мистическими. Но многие работы Игоря Вулоха имеют колоссальное воздействие, не всегда положительно влияющее на человека. Непонятное часто пугает. И чтобы не снилось страшных снов, важно объяснить для себя образы картин».