Лилия Николаевна Ратнер о «деле врачей», выставке «З0 лет МОСХа», Армении, Александре Мене и долгом пути в Церковь

Л.Р.: Я пропустила Белютинскую студию ещё. Довольно скоро меня после окончания института приняли в Союз художников. Это было большое дело, потому что работу через Союз практически можно было [получить], ну и вообще член Союза – ты уже кто-то! И при Союзе графиков (был ещё такой Союз графиков на Малой Грузинской) создалась студия художников-профессионалов, которой руководил такой Элий Михайлович Белютин. Мы сначала про неё просто услышали. И, конечно, вы понимаете, что делать мы что-то делали, но, что делается в искусстве на Западе, мы не имели ни малейшего представления. Всё было законопачено: никаких журналов, никаких книг. Единственное было событие – это выставка Пикассо, которую вдруг показали в пушкинском музее, потому что он был тогда коммунистом и другом Советского Союза. Устроили выставку и думали, я уверена, что весь наш народ от этой выставки просто шарахнется, что и правда так и было.

Ю.З.: А в каком году?

Л.Р.: Я не могу вспомнить, в каком это году было. Это можно посмотреть где-нибудь. Это была первая и единственная выставка. А в основном музей был закрыт. Там был музей подарков товарищу Сталину всю мою юность, мы даже гипсы там не могли рисовать. И всё.

Ю.З.: То есть вся коллекция цветаевская – она вся была в запасниках?

Л.Р.: Всё было убрано в запасники, а были – бесчисленное количество всяких там… рисовое зёрнышко, на котором вырезалось под микроскопом…

Ю.З.: Краткий курс истории ВКП(б)? ( смеется )

Л.Р.: Да, что-то такое, в общем, что-то безумное; вазы всякие – ужас. И мы узнаем, что создается такая студия, что в этой студии обучает как-то необыкновенно художник, который знает всё, что делается на Западе. Конечно, мы ринулись туда, к Белютину, и он нас принял, и это тоже была сказка. Это было два года счастья, или три. Во-первых, мы занимались очень усердно, а он стал сразу выбивать из нас всякий академизм: мы рисовали левой рукой, мы печатали гравюры кедами, подошвами, ну и вообще – у него не было системы. Вся система создавалась, потому что много талантливых людей было, и все создавали её у него на глазах, на ходу. Ну и на всё лето мы снимали какой-то дом отдыха подмосковный, и там всё заполняли и жили.

Ю.З.: А сколько это примерно народу?

Л.Р.: Двести человек нас было.

Ю.З.: Двести человек были объединены вот так? Двести художников?

Л.Р.: Три или четыре курса было. А потом мы фрахтовали пароход и плавали на пароходе по Волге – Оке. Ночью мы плыли, а днём разбегались по этим городкам, где мы останавливались, с огромными подрамниками, где-то садились там под кустом и писали с раннего утра до поздней ночи. Энтузиазм был невероятный просто! И потом вечером мы приходили на этот пароход, выставляли всё это в ряд и обсуждали. А потом пели песни, мы крутили романы, конечно. Это была весна – цвели яблони по берегам и пели соловьи, и это была сказочная жизнь. А пели мы в основном блатные песни, это тоже интересно: вся страна, в смысле – интеллигенция, пела блатные песни. Вот если вы смотрели – недавно показывали по телевизору спектакль театра Марка Розовского «Песни нашего двора», вот там пели эти самые песни. И это был восторг. Почему мы так были ими увлечены? Я до сих пор их обожаю, это всё. Никто не пел «Ландыши, ландыши» или «Подмосковные вечера», пели «Сижу на нарах, как король на именинах». ( Смеются )