В Новом национальном музее Монако открылась ретроспектива классика советского андерграунда Эрика Булатова — в сентябре ему исполняется 80 лет. Выставка продлится до 29 сентября, на ней собраны и известные работы, и новые произведения, за которыми выстраивается очередь из коллекционеров ( Булатов пишет по две-три работы в год). Обозреватель « Пятницы» поговорила с художником.
— Музей организовал экскурсию по вашей выставке для слабовидящих людей. Трудно было объяснять словами то, что привыкли передавать изобразительными средствами?
— Экскурсовод давала очень точные описания, мои же комментарии относились скорее к смыслу работ. Ситуация необычная, но говорить о картинах — дело для меня не новое; трудное, но вполне возможное. Я всегда пытаюсь давать объяснение собственным работам: для себя и для других. Даже написал несколько теоретических статей о проблемах пространства.
— Ваши ретроспективные выставки в разном составе путешествуют по Европе уже несколько лет. Восприятие работ разнится в зависимости от страны?
— Главное, что их воспринимают. Ни в Германии, ни в Швейцарии, ни во Франции у меня не возникло ощущения стены между мной и зрителем. Все зависит не от страны, а от времени. Раньше старались по возможности притянуть все к советской и антисоветской тематике, а пространственную составляющую моей живописи, которая как раз и является для меня основной, оставляли вне поле зрения. И хотя я пытался всячески обратить на нее внимание, было трудно. Видимо, слишком остро переживалась политическая ситуация. Сейчас все по-другому, и чем дальше, тем легче. Выставка в Монако в этом смысле показательна — здесь даже на этапе подготовки не было попытки превратить « советские» мотивы в основные.
— С чем это связано?
— Прошло уже довольно много времени — советские проблемы для Запада больше не актуальны. Причем сформировавшееся там представление о нашем андерграундном искусстве как о чем-то этнографическом, важном для России в определенное время, но на мировом уровне не имеющем особого значения — это отчасти вина самих художников, которые так активно эксплуатировали советскую проблематику. Но СССР — это наша проблема, и незачем было ею там размахивать.
— Почему вы решили отказаться от отсылок к советским образам?
— Это было связано с тем, что я уехал из СССР, а потом СССР вообще кончился. Я решил, что не нужно больше этим заниматься: проблемы-то больше нет. Ей надо было заниматься там, тогда.
— А чем надо заниматься теперь?
— Художник должен работать с той жизнью, которая его окружает. Одна из последних моих картин « Наше время пришло» ( 2010. — « Пятница») как раз отражает мое представление о сегодняшнем состоянии России. Там изображен подземный переход под Садовым кольцом рядом с Курским вокзалом — символический переход из прошлого в будущее. Ясно, что одна эпоха уже закончилась, а новая еще не сформировалась — и вот эту ситуацию неопределенности я и пытался уловить.
— Что, по-вашему, еще не изжито из старой советской эпохи?
— Многое осталось и в культурной ситуации, особенно в том, что касается отношений между людьми, и в политической, которая выглядит удручающе. Возврат к прежним временам, конечно, не возможен; и он был бы смертелен. Но сегодня возникает опасный момент идеализации прошлого. Я понимаю, что для многих это время молодости, но это было смертоносное время. Некоторые художники продолжают работать с советскими символами — что фальшиво и вредно, прежде всего для самих людей, которые это делают. Часто эти символы используют просто потому, что это удобно с коммерческой точки зрения, потому что они броские и узнаваемые.
— А как вы относитесь к собственному коммерческому успеху? Ведь ваши работы продаются на аукционах за большие деньги.
— От аукционных продаж в финансовом смысле я почти ничего не получаю. Зарабатывают те, кто выставляет работы на торги . Но высокие цены на аукционах повышают стоимость работ в галереях, с которыми я сотрудничаю. Конечно, это помогает жить. При этом надо понимать, что коммерческие успехи никак не связаны с качеством искусства.
— За прошедшие двадцать лет поменялось ли представление западного зрителя о русском искусстве?
— Считается, что у нас не было искусства и нет: авангард появился якобы под французским влиянием, а в XIX веке в художественном плане мы были глухой немецкой провинцией. Это, конечно, несправедливо и высокомерно, но пока я не вижу, чтобы эта точка зрения сильно изменилась.
— Чем тогда объяснить известность на Западе отдельных художников вроде вас или Кабакова?
— Это личный успех, и он не переносится на русское искусство в целом. Точно так же, как в начале ХХ века, когда огромный успех имел Шагал, рядом могли умирать с голоду Ларионов и Гончарова, и это никого не волновало.
— Как вы относитесь к тому, что происходит в современном искусстве в России?
— Мне видится огромное желание и потребность молодых художников сразу обратить на себя внимание, моментально стать успешным. Это приводит к тому, что любые средства — и в особенности скандал — становятся хороши. Лишь бы заметили. Получаются очень некрасивые ситуации, которые трактуются как поступок артистический, как искусство, но на самом деле являются хулиганством. Нехорошо, когда пропадает граница между искусством и поведением, — такая ситуация безнадежна в смысле профессионализма. Одновременно это очень плохо для современного искусства именно в России, поскольку восстанавливает против него массового зрителя.
— Искусству не стоит пытаться быть социально активным?
— Если единственное, чего добивается художник, — недоумение публики, то это бессмысленно и озлобляет зрителя. Не так давно, например, возник основательный музей реалистической живописи — богатая организация, которая тратит много денег на приобретение традиционной, мосховской живописи. Получается специфическая альтернатива современному искусству, очень показательная в отношении реакции публики на некоторые его произведения.
— А для вас социальный элемент искусства сегодня все еще важен?
— Я не высовываюсь за пределы очерченных мною уже много лет назад проблем. С любопытством смотрю на то, что происходит, но события эти уже вряд ли смогут оказать какое-то влияние на мое творчество.
— Над чем вы сейчас работаете?
— Только что закончил большую работу « Картина и зрители» — больше года с ней мучился и сильно выложился, так что нужно прийти в себя.
— Две из ваших последних картин связаны с Москвой . Вы бываете здесь почти каждый год. Чувствуете изменения в городе?
— Московская культура сейчас намного активнее парижской. Характер ее, конечно, чаще тусовочный и не слишком глубокий, но и это уже неплохо. Впрочем, должен признаться, что вид из окон моей мастерской вообще не изменился за много лет — и теперь даже не хочется оттуда выходить, когда я в Москве. Чувствуется, что в городе много посторонних людей — это раздражает. И еще огорчает, когда натыкаешься на жуткую грубость. Я по-прежнему ощущаю Москву как свой город, но живу все-таки в Париже .
